ПОКУДА ВЕРТИТСЯ ЗЕМЛЯ

Я солнце пил, как люди воду,
Ступая по нагорьям лет
Навстречу красному восходу,
Закату красному вослед.

В краю вершин крутых и гордых,
Где у сердец особый пыл,
Я звезды пил из речек горных,
Из родников студеных пил.

Из голубой небесной чаши
В зеленых чащах и лугах
Я жадно воздух пил сладчайший,
Настоянный на облаках.

Я пил снежинки, где тропинки
Переплелись над крутизной.
И помню:
таяли снежинки,
В пути пригубленные мной.

Я весны пил,
когда о севе
В горах пекутся там и тут.
Где крепок градусами Север,
Я пил мороз, как водку пьют.

Когда я грозы пил, бывало,
Чья слава землям дорога,
Как будто верхний край бокала,
Сверкала радуга-дуга.

И вновь шиповник цвел колючий,
Сочился хмель из темных скал.
Я, поднимавшийся на кручи,
Хмельные запахи вдыхал.

Земной красой я упивался,
Благословлял ее удел.
Не раз влюблялся, убивался
И песни пил, как песни пел.

Людской души сложна природа, –
Я пил с друзьями заодно
В час радости – бузу из меда,
В час горя – горькое вино.

И если сердцем пил,
то не пил
Забавы ради и утех.
Я Хиросимы видел пепел,
Я фестивалей слышал смех.

И, резко дунув, как на пиво,
Чтобы пустую пену сдуть,
Пил жизни суть:
она не лжива,
Она правдива – жизни суть.

Люблю, и радуюсь, и стражду,
И день свой каждый пью до дна,
И снова ощущаю жажду,
И в том повинна жизнь одна.

Пускай покину мир однажды
Я, жажды в нем не утоля,
Но людям жаждать этой жажды,
Покуда вертится Земля.

* * *

К дальним звездам, в небесную роздымь
Улетали ракеты не раз.
Люди, люди – высокие звезды,
Долететь бы мне только до вас.

В АХВАХЕ

Другу Мусе Магомедову

Чтоб сердце билось учащенно,
Давай отправимся в Ахвах,
Узнаем, молоды ль еще мы
Иль отгуляли в женихах?

Тряхнем-ка юностью в Ахвахе
И вновь,
как там заведено,
Свои забросим мы папахи
К одной из девушек в окно.

И станет сразу нам понятно,
В кого девчонка влюблена:
Чья шапка вылетит обратно,
К тому девчонка холодна.

...Я вспоминаю месяц топкий,
Поры весенней вечера
И о любви лихие толки, –
Все это было не вчера.

В тот давний год подростком ставший,
Не сверстников в ауле я,
А тех, кто был намного старше,
Старался залучить в друзья.

Не потому ли очутился
С парнями во дворе одном,
Где раньше срока отличился,
И не раскаиваюсь в том.

Листва шуршала, словно пена,
Светила тонкая луна.
Мы долго слушали, как пела
Горянка, сидя у окна.

Про солнце пела, и про звезды,
И про того, кто сердцу мил.
Пусть он спешит, пока не поздно,
Пока другой не полюбил.

Что стала трепетнее птахи
Моя душа – не мудрено,
А парни скинули папахи
И стали целиться в окно.

Здесь не нужна была сноровка.
Я, словно жребий: да иль нет,
Как равный кепку бросил ловко
За их папахами вослед.

Казалось, не дышал я вовсе,
Когда папахи по одной,
Как будто из закута овцы,
Выскакивали под луной.

И кепка с козырьком, похожим
На перебитое крыло,
Когда упала наземь тоже,
Я понял – мне не повезло.

А девушка из состраданья
Сказала:
«Мальчик, погоди.
Пришел ты рано на свиданье,
Попозже, милый, приходи».

Дрожа от горя, как от страха,
Ушел я – раненый юнец.
А кто-то за своей папахой
В окно распахнутое лез.

Промчались годы, словно воды,
Не раз листвы кружился прах.
Как через горы, через годы
Приехал снова я в Ахвах.

Невесты горские...
Я пал ли
На поле времени для них?
Со мной другие были парни,
И я был старше остальных.

Все как тогда: и песня та же,
И шелест листьев в тишине.
И вижу,
показалось даже,
Я ту же девушку в окне.

Когда пошли папахи в дело,
О счастье девушку моля,
В окно раскрытое влетела
И шляпа модная моя.

Вздыхали парни, опечалясь,
Ах, отрезвляющая быль:
Папахи наземь возвращались,
Слегка приподнимая пыль.

И, отлетев почти к воротам,
Широкополая моя
Упала шляпа, как ворона,
Подстреленная из ружья.

И девушка из состраданья
Сказала, будто бы в укор:
«Пришел ты поздно на свиданье,
Где пропадал ты до сих пор!»

Все как тогда, все так похоже.
И звезды видели с небес
Другой, что был меня моложе,
В окно распахнутое лез.

И так весь век я,
как ни странно,
Спешу,
надеждой дорожу,
Но прихожу то слишком рано,
То слишком поздно прихожу.

СТАРЫЕ ГОРЦЫ

Они в горах живут высоко,
С времен пророка ли, бог весть,
И выше всех вершин Востока
Считают собственную честь.

И никому не сбить их с толка,
Такая зоркость им дана,
Что на любого глянут только –
И уж видна его цена.

И перед боем горцам старым
От века ясно наперед,
Кто выстоит, подобно скалам,
Кто на колени упадет.

И ложь почувствуют тотчас же,
Из чьих бы уст она ни шла,
Какой бы хитрой, и тончайшей,
И золоченой ни была.

В горах старик седоголовый,
Что ходит в шубе круглый год,
Так подковать умеет слово,
Что в мир пословица войдет.

О, горцы старые!
Не раз им
Еще народ воздаст хвалу.
Служил советчиком их разум
И полководцу и послу.

Порою всадник не из местных
Вдали коня пришпорит чуть,
А старикам уже известно,
Зачем в аул он держит путь.

Какой обременен задачей,
Легка она иль нелегка,
Посватать девушку ли скачет
Или наведать кунака.

Был Камалил Башир из Чоха
Ребенком маленьким,
когда
Старик предрек:
«Он кончит плохо,
И многих горцев ждет беда.

Их дочерей и женщин скоро
Красавец этот уведет.
Спасая горцев от позора,
Родной отец его убьет...»

Когда над верхнею губою
У Шамиля белел пушок
И босоногою гурьбою
Шамиль командовать лишь мог,

Сказал о нем еще в ту пору
Старик гимринский как-то раз:
«Дымиться он заставит порох,
И будет гром на весь Кавказ!»

Старик, услышавший в ауле
Стихи Махмуда в первый раз,
Сказал:
«Он примет смерть от пули
Из-за красивых женских глаз...»

Душой робея, жду смущенно,
Что скажут на мои стихи
Не критики в статьях ученых,
А в горских саклях старики.

Они горды не от гордыни,
И знаю: им секрет открыт,
О чем в обуглившейся сини
Звезда с звездою говорит.

Они горды не от гордыни.
Путь уступая их коню,
Я в гору еду ли, с горы ли,
Пред ними голову клоню.

ЗВЕЗДЫ

Звезды ночи, звезды ночи
В мой заглядывают стих,
Словно очи, словно очи
Тех, кого уж нет в живых.

Слышу,
с временем не ссорясь,
В час полночной тишины:
«Будь как совесть, будь как совесть
Не вернувшихся с войны!»

Горец, верный Дагестану,
Я избрал нелегкий путь.
Может, стану, может, стану
Сам звездой когда-нибудь.

По-земному беспокоясь,
Загляну я в чей-то стих,
Словно совесть, словно совесть
Современников моих.

МАТЕРИ

Мальчишка горский,
я несносным
Слыл неслухом в кругу семьи
И отвергал с упрямством взрослым
Все наставления твои.

Но годы шли,
и, к ним причастный,
Я не робел перед судьбой,
Зато теперь робею часто,
Как маленький, перед тобой.

Вот мы одни сегодня в доме.
Я боли в сердце не таю
И на твои клоню ладони
Седую голову свою.

Мне горько, мама, грустно, мама,
Я – пленник глупой суеты,
И моего так в жизни мало
Вниманья чувствовала ты.

Кружусь на шумной карусели,
Куда-то мчусь,
но вдруг опять
Сожмется сердце. «Неужели
Я начал маму забывать?»

А ты, с любовью, не с упреком,
Взглянув тревожно на меня,
Вздохнешь, как будто ненароком,
Слезинку тайно оброня.

Звезда, сверкнув на небосклоне,
Летит в конечный свой полет.
Тебе твой мальчик на ладони
Седую голову кладет.

У МАКСОБСКОГО МОСТА

Эту ночь позабудешь едва ли:
На траве, что была голубой,
Мы вблизи от аула лежали
У Максобского моста с тобой.

Кони траву щипали на склоне,
А луна серебрила холмы.
И, сведенные в пальцах, ладони
Положили под головы мы.

Вдохновенно,
как дети лишь могут
Слушать тех, кто снежком убелен,
Горной речки мы слушали клекот,
Шелест трав, колокольчиков звон.

Мир при этом безмолвье венчало,
Было все так волшебно вокруг,
Так прекрасно и так величаво,
Что восторг охватил меня вдруг.

И, как горец, приметивший гостя,
Зажигает все лампы тотчас,
Небо полночи полною горстью
Одарило созвездьями нас.

Я на звезды не мог наглядеться,
Надышаться от счастья не мог.
Показалось,
лишь вспомнил я детство,
Будто теплый подул ветерок.

И о родине думал я снова,
И по этой причине простой,
В мыслях зла не касаясь людского,
Любовался людской красотой.

Думал я, как мы пламенно любим,
Презирая и фальшь и вранье.
До биенья последнего людям
Посвящается сердце мое.

РОДНОЙ ЯЗЫК

Всегда во сне нелепо все и странно.
Приснилась мне сегодня смерть моя.
В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я.

Звенит река, бежит неукротимо.
Забытый и не нужный никому,
Я распластался на земле родимой
Пред тем, как стать землею самому.

Я умираю, но никто про это
Не знает и не явится ко мне,
Лишь в вышине орлы клекочут где-то
И стонут лани где-то в стороне.

И чтобы плакать над моей могилой
О том, что я погиб во цвете лет,
Ни матери, ни друга нет, ни милой,
Чего уж там – и плакальщицы нет.

Так я лежал и умирал в бессилье
И вдруг услышал, как невдалеке
Два человека шли и говорили
На милом мне аварском языке.

В полдневный жар в долине Дагестана
Я умирал, а люди речь вели
О хитрости какого-то Гасана,
О выходках какого-то Али.

И, смутно слыша звук родимой речи,
Я оживал, и наступил тот миг,
Когда я понял, что меня излечит
Не врач, не знахарь, а родной язык.

Кого-то исцеляет от болезней
Другой язык, но мне на нем не петь,
И если завтра мой язык исчезнет,
То я готов сегодня умереть.

Я за него всегда душой болею.
Пусть говорят, что беден мой язык,
Пусть не звучит с трибуны Ассамблеи,
Но, мне родной, он для меня велик.

И чтоб понять Махмуда, мой наследник
Ужели прочитает перевод?
Ужели я писатель из последних,
Кто по-аварски пишет и поет?

Я жизнь люблю, люблю я всю планету,
В ней каждый, даже малый, уголок,
А более всего Страну Советов,
О ней я по-аварски пел, как мог.

Мне дорог край цветущий и свободный,
От Балтики до Сахалина – весь
Я за него погибну где угодно,
Но пусть меня зароют в землю здесь!

Чтоб у плиты могильной близ аула
Аварцы вспоминали иногда
Аварским словом земляка Расула –
Преемника Гамзата из Цада.

ОТВЕТ НА ТВОЕ ПИСЬМО

Письмо получил я с сегодняшней почтой
На склоне цадинском, где мягкие травы,
Лежу и читаю.
Спасибо за то, что
Ты любишь меня и желаешь мне славы.

Ты хочешь, чтоб имя мое не сходило
С газетных полос и зовущих плакатов,
Чтоб диктор вещал, чтоб афиша гласила:
«Такая-то пьеса, и автор Гамзатов».

Здесь пашут на склонах, а ты, дорогая,
Ревнуешь меня к этим горным просторам,
Коришь, что сценария не продвигаю
И чая не пью со своим режиссером.

Родная, от жизни нужна мне лишь малость:
Быть равным средь тружеников незаметных,
Вдыхать этот воздух да ты чтоб касалась
Рукою волос моих неодноцветных.

Уже мы не юны, еще мы не стары,
И эти упреки, что шлешь ты сердито,
Ломают и опустошают амбары,
Где помыслы наши хранятся, как жито.

Я ль лучше моих земляков возмужалых,
Я ль лучше, чем мудрые горцы-крестьяне,
Чем каменотесы, дробящие скалы,
Чем старцы, сидящие на годекане?

Я ль лучше друзей моих незнаменитых,
Лежащих во тьме, под камнями седыми,
Чье доброе, хоть и негромкое, имя
Начертано лишь на кладбищенских плитах
Да в памяти близких, оставленных ими?

Как бредил я славой!
И вспомнить неловко
Сегодня, когда мне давно уж не двадцать.
А что она – слава?
Над бездной веревка,
Что выдержать может, а может порваться.

Чего же хочу я? Работы, заботы,
Чтоб руки мои не повисли в бессилье.
А слава? Пусть славятся эти высоты,
Которые создали нас и вскормили.

И если однажды забудусь я слишком,
О люди, прошу отрезвить меня встряской,
Одернуть меня, как на свадьбе мальчишку,
Что вылез вперед, околдованный пляской.

* * *

У черных завистников шустрые слуги,
И, чтобы не дать человеку житья,
К тебе эти слуги – проклятые слухи
Сумели добраться быстрее, чем я.

Они уже здесь отличились, конечно,
И кажется правдою тонкая ложь.
И встречен тобою я так бессердечно,
Что впрямь на незваного гостя похож.

Ты, книжку раскрыв, в уголке примостилась.
Пускай, мол, на скачках твой вырвался конь,
Но чайник уж сам,
раз попал ты в немилость,
Чтоб чаю напиться, поставь на огонь.

Остались подарки мои без вниманья.
Так грустно, как будто бы дождик идет.
Кота приласкал я, и в знак пониманья
Запел, замурлыкал сочувственно кот.

Шагнул за порог я,
и с лаем собака
Мне кинулась радостно прямо на грудь.
Но мил я не всем в этом доме, однако,
Иных мой приезд не волнует ничуть.

Ах, как же так можно жестоко, безбожно,
Так неосторожно безвинных карать?
Да будет ничтожно то слово, что ложно,
И радость в мой дом возвратится опять.

* * *

Махмуда песни будут жить, покуда
Неравнодушен к женщинам Кавказ,
Но разве после гибели Махмуда
Любовных песен не было у нас?

Нет, песни есть пленительного лада,
Еще какие песни о любви,
Но только горцу похищать не надо
Печальную красавицу Муи.

В век Шамиля баталии бывали,
Их чтит поныне горская земля,
Но разве славных не было баталий
Со времени плененья Шамиля?

Нет, славных битв произошло немало,
Но только горец в них не обнажал
Холодной стали острого кинжала, –
Стал нынче мирно выглядеть кинжал.

* * *

Хоть я не бессмертник, хоть ты не сирень,
Но срезать однажды нас будет не прочь
Белый садовник по имени день,
Черный садовник по имени ночь.

Хоть ты не пшеница, хоть я не ячмень,
Щадить нас не будут – им это невмочь –
Жнец белолицый по имени день,
Черная жница по имени ночь.

Хоть ты не косуля, хоть я не олень,
Не смогут охотничью страсть превозмочь
Белый охотник по имени день,
Черный охотник по имени ночь.

Белый охотник ли выследит нас,
Черный охотник ли выстрелит в нас?
А может, у первого дрогнет рука,
А может, второй промахнется не раз?

ИЗ ЦИКЛА «ПЕСНИ МУИ»

Артистке Муи Гасановой

1. МОЙ БУБЕН

«Ты спой о любви нам, ты спой о любви», –
Просили меня молодые.
«О битвах минувших ты спой нам, Муи», –
Сказали мне горцы седые.

Давайте, давайте, чтоб песню начать,
Вино молодое пригубим,
И в левую руку возьму я опять
Мой бубен, мой бубен, мой бубен.

В горах молодым про любовь я спою,
Чтоб горцы седые вздыхали,
Про подвиги вспомнив, про юность свою,
Про то, как невест похищали.

Спою старикам, чтоб и парни могли
Гордиться скакавшим под пули:
Нашли его шапку от дома вдали,
А сердце – у милой в ауле.

Мой друг на закате весеннего дня
Другую в горах приголубил,
А ты не оставишь до гроба меня,
Мой бубен, мой бубен, мой бубен.

Хозяйка твоя и рабыня твоя,
Тебе признаюсь на досуге,
В чем маме своей не призналась бы я,
Что скрыла б от верной подруги.

Я пела в Москве фестивалю всему,
Пою и на свадьбах и в клубе,
Но как бы я спела тому одному,
Мой бубен, мой бубен, мой бубен...

2. ЕСЛИ ГОРЕЦ ДАЛ СЛОВО

Что, как прежде, с любовью ко мне не летишь
Ты, дорогу в гнездовье забывший орел?

Мне писавший, бывало, ты адрес мой знал,
Словно песни начало, всегда наизусть.

А теперь, независим от прежней любви,
Ты не пишешь мне писем вторую весну.

Если горец дал слово, так думала я,
Это слово готово его пережить.

Отчего ж, мой пригожий, ты, сбросив шинель,
Обнимаешь в прихожей другую сейчас?

Вспоминаю я снова, как ты говорил:
«Офицерское слово что пуля в скале».

С той поры на погонах, на звездах твоих
Руки женщин влюбленных лежали не раз.

3. НА ЛУГУ ЦВЕТОК УВЯЛ

Вырос красный цветок на зеленом лугу,
На зеленом лугу, на крутом берегу.
Отчего ж не могу этот красный цветок
Я найти, видит бог, на колючем снегу?

Ах, ужели ко мне не воротится друг,
Осторожный в окне не послышится стук?
Неужели вокруг будет снег лишь да снег
И цветами вовек не покроется луг?

Все в окошко смотрю, все сижу у окна.
Ах, ужель безответно сгорю я одна?
Снег белей полотна все летит и летит,
И калитка скрипит от зари дотемна.

Ах, дождаться ль смогу, чтоб от черных сапог
След на белом снегу под окном моим лег?
Ах, ужель на порог я в ночи не метнусь
И к тебе не прижмусь, чтобы ты не продрог?

Ах, доколь этой пыткой терзаться мне впредь,
Долго ль будет калиткой лишь ветер скрипеть?
Долго ль будут белеть за окошком снега,
Неужели луга не начнут зеленеть?

4. ПЕСНЯ

Простился в отчей стороне
Отец мой с белым светом.
И мама ночью при луне,
Качая люльку, пела мне
И плакала при этом.

Мой друг был парень хоть куда,
Но изменил мне летом.
Тогда была я молода.
Шептала мама. «Не беда»,
И плакала при этом.

Я, бубен взяв, пустилась в пляс,
И песням, мною спетым,
Потерян счет в горах у нас,
Их мама слушала не раз.
И плакала при этом.

Не стало мамы у меня.
В платке, что черен цветом,
Я, низко голову клоня,
Всю ночь сидела без огня
И плакала при этом.

5. ПРОЩАЙ, ГУНИБ

Облака клубятся беглые,
Темен каменный обрыв,
А над ним березы белые
Встали, руки заломив.

Их вознес на кряж зазубренный
Шамиля какой наиб?
Ты прощай, прощай, возлюбленный,
В небо врубленный Гуниб.

Сизой горлинкою горною
Вспоминаю, как хорош
Тот, кто шапку носит черную
И на сокола похож.

Как теплеет, им пригубленный,
Ключ, пробившийся из глыб.
Ты прощай, прощай, возлюбленный,
В небо врубленный Гуниб.

Милый действовал умеючи,
Ловкие слова красны.
И унес он думы девичьи,
Сделал сахарными сны.

Травы в синеве обугленной
Были плавниками рыб.
Ты прощай, прощай, возлюбленный,
В небо врубленный Гуниб.

Ах, вершины и ущелия,
Озаренные луной,
Стала хуже неужели я?
Милый холоден со мной.

Вижу взгляд его насупленный
И бровей крутой изгиб.
Ты прощай, прощай, возлюбленный,
В небо врубленный Гуниб.

6. НАЕЗДНИК

Не велик мой двор, но если
Обожал бы ты меня,
На моем дворе, наездник,
Объезжал бы ты коня.

Жарким пламенем поныне
Не моя ли дышит печь?
Отчего в другом камине
Ты решил огонь разжечь?

Изменив хмельному меду,
Сладкой чаше дорогой,
Пьешь бестрепетную воду
Ты на улочке другой.

Будто бы судьбы наместник,
Счастье держишь под рукой.
Возвратись ко мне, наездник,
К стремени прижмусь щекой.

* * *

Приснилось мне, что умер я.
Ладонь на грудь кладу с тоскою
И чувствую, что у меня
Гнездо пустое под рукою.

Куда ж девалась птица та,
Что обливалась кровью жарко?
Хочу кричать, что жизни жалко,
И не могу разжать уста.

Я мертв.
Я холоден как лед,
А рядом с гор летят потоки,
Осенний полдень слезы льет,
И у листвы в слезинках щеки.

Печаль мне видится в очах:
Друзья, идти стараясь в ногу,
Меня в последнюю дорогу
Несут, сутулясь, на плечах.

У злого сна на поводу,
Я, к смерти собственной в придачу,
За гробом медленно бреду
Как провожающий – и плачу.

Я плачу, словно наяву,
Но в первый раз я слез не прячу.
О жизни ли ушедшей плачу
Иль оттого, что я живу?

КРАСИВЫЕ ДЕВУШКИ

С товарищами дружбою горячею
Я связанный, как жилки на руке,
Обременен нелегкою задачею,
Бывал не раз от дома вдалеке.

Водить меня по достопримечательным
И просто замечательным местам
Друзья считают долгом обязательным
В том случае, когда я не был там.

Показывают древние развалины:
«Как сохранились стены, посмотри!»
Подводят к пушкам, рыжим от окалины,
В музеи водят и в монастыри.

Я терпелив, веду себя умеючи.
О, если б знать товарищи могли,
Что ямочки на свежих щечках девичьих
Дороже мне, чем древние шпили.

Над Тереком я видел башню старую.
Мне потому запомнилась она,
Что, схожая с царицею Тамарою,
Живет вблизи там девушка одна.

Приехав на раскопки, в Ереване я
Достал блокнот и взялся за перо,
Но тут же отвлекла мое внимание
Красавица по имени Маро.

Ценю я современниц, а не древности.
Я в девушек пожизненно влюблен.
Не потому ль с ума схожу от ревности
К соперникам, которых миллион?

О девушки, я славлю вас – застенчивых,
И в меру добрых, и не в меру злых,
Порою верных, а порой изменчивых,
Полуволшебных и полуземных.

При виде вас счесть за обиду кровную
Не мудрено ученый вывод тот,
Что род людской седую родословную
От обезьяны будто бы ведет.

Никем не застрахованный от горя, я,
Печальным мыслям дань отдав сполна,
Твержу порой: жизнь – скучная история,
Ей полкопейки красная цена.

Но лишь улыбку девушка прохожая
Подарит мне,
как жизнь уже опять,
На первую красавицу похожая,
Так хороша, что трудно передать.

Мы называем девушек голубами
И радостно сдаемся им в полон.
Что общего имеет с жизнелюбами,
Кто в девушек смертельно не влюблен?

Над этими стихами сидя дома, я
Одну из них увидел из окна:
Красавица… И выпало перо мое.
Да здравствуют такие, как она!

 

КОГДА Я ВХОДИЛ В ДОМ САМЕДА ВУРГУНА

Ох, легче мне было бы против течения
Вплавь кинуться нынче по горной реке,
Чем кнопку звонка утопить на мгновение,
Перед дверью твоей замирая в тоске.

С простреленным сердцем стою одиноко я,
Не слишком жестоко ли это, Самед?
Мне легче подняться на гору высокую,
Чем в старый твой дом, где тебя уже нет.

Обнять бы тебя мне, щетинистоусого.
Кричу я, зову я –
и только в ответ
Гремит тишина, как печальная музыка,
Как звездочка дальняя, холоден свет.

И шуток не слышно, и книги как сироты,
И жарким огнем не пылает очаг.
И в дом свой родной возвратиться не в силах ты,
Уехавший слишком далеко кунак.

ПРОЩАЙ, СТАМБУЛ!

Босфор темнеет медленно, не сразу,
Еще закат над морем не погас.
Измученную Турцию к намазу
Уже вечерний призывает час.

Прощай, Стамбул с мечетью Сулеймана,
Увенчанною тонкою резьбой.
Прощай, ладонь, перед дворцом султана
К прохожим обращенная с мольбой.

Прощай, прощай, картежник забубенный,
В кофейне ты весь вечер допоздна
Пытаешь счастье за сукном зеленым,
А Турция вздыхает у окна.

Прощайте, преклонившие колени,
Хоть правоверны вы,
но отчего
Аллах таких во многих поколеньях
Лишал расположенья своего?

Прощай и ты, двух рук своих владелец,
Босой мальчишка – чистильщик сапог...
Просторы моря в сумерки оделись,
Стамбул огни неяркие зажег.

Я в Дагестане поднимусь на кручи,
И снова боль мне сердце обожжет,
Когда вдали,
сверкнув слезой горючей,
Как вздох турчанки, туча проплывет.

О МОЕЙ РОДНЕ

Я видел мир.
И спросят если,
Меня наивностью дивя,
Скажи:
«А родственники есть ли
В иных державах у тебя?» –

Я с крыши горского аула,
Сквозь даль, которой нет конца,
Увижу турка из Стамбула,
Похожего на моего отца.

Где бедной улицы теснина
Утихла на закате дня,
Он, повстречавшись,
как на сына,
Взглянул с надеждой на меня.

Умеют маленькие капли
Большое солнце отражать,
Я помню женщину на Капри,
Что на мою похожа мать.

Она на берегу стояла
И вслед рукой махала нам,
Когда мы утром от причала
Навстречу двинулись волнам.

Мне стал Париж родней и ближе,
Когда осеннего числа
Гвоздики алые в Париже
Мне девушка преподнесла.

И я не скрою, я не скрою,
Что, воевавшую в маки,
Могу назвать своей сестрою
Всей родословной вопреки.

Не зря к родне своей я рвался,
Одолевал девятый вал.
Я первым обнял африканца,
Что цепи рабства разорвал.

За то, что счесть родни не в силе,
Благодарю свою страну.
И если бы меня спросили:
«Ответь, ты не был ли в плену?» –

Скажу: «Не чаяли души мы
В народах родственных сторон.
И чехи дружбой нерушимой
Меня сумели взять в полон.

Солдата русского могила
Красна от казанлыкских роз, –
Меня Болгария пленила
Любовью искренней до слез.

Земля как будто стала шире.
И тем горжусь, что в наши дни
Все больше в неспокойном мире
Моей становится родни».

КОГДА ТЫ УЕХАЛА В ГОРЫ...

Ты уезжала в горы на лето,
И был спокоен я почти,
Тебе,
полдневным солнцем залитой,
Сказав:
«Счастливого пути!»

Не понял сам еще до вечера,
Как в западню попавший зверь,
Что поступил я опрометчиво
И буду мучиться теперь.

Рождались чаянья безбожные:
В горах произошел обвал,
К тому ж ремонтники дорожные
Пьяны мертвецки, наповал.

Хотел я, согрешивший в помыслах,
Чтоб мост разрушился в грозу
И не могла проехать по мосту
Ты через бурную Койсу.

Хотел я, чтоб тебя родители
Корили целый день подряд
И умоляла ты водителя,
Чтоб он отвез тебя назад.

Пришла печаль в вечерней роздыми,
И глубока была притом,
Как в песнях, что китайцы создали
Еще в столетии шестом.

Хоть обижал порой, но все же я
Тебя без памяти люблю.
Зову на помощь бездорожие,
Грозу о помощи молю.

* * *

И люблю малиновый рассвет я,
И люблю молитвенный закат,
И люблю медовый первоцвет я,
И люблю багровый листопад.

И люблю не дома, а на воле,
В чистом поле, на хмельной траве,
Задремать и пролежать, доколе
Не склонится месяц к голове.

Без зурны могу и без чунгура
Наслаждаться музыкою я,
Иначе так часто ни к чему бы
Приходить мне на берег ручья.

Я без крова обошелся б даже,
Мне не надо в жизни ничего.
Только б горы, скалы их и кряжи
Были возле сердца моего.

Я еще, наверное, не раз их
Обойду, взбираясь на хребты.
Сколько здесь непотускневших красок,
Сколько первозданной чистоты.

Как форель, родник на горном склоне
В крапинках багряных поутру.
Чтоб умыться – в теплые ладони
Серебро студеное беру.

И люблю я шум на дне расселин,
Туров, запрокинувших рога,
Сквозь скалу пробившуюся зелень
И тысячелетние снега.

И еще боготворю деревья,
Их доверьем детским дорожу.
В лес вхожу как будто к другу в дверь я,
Как по царству, по лесу брожу.

Вижу я цветы долины горской.
Их чуть свет пригубили шмели.
Сердцем поклоняюсь каждой горстке
Дорогой мне сызмальства земли.

На колени у речной излуки,
Будто бы паломник, становлюсь.
И хоть к небу простираю руки,
Я земле возлюбленной молюсь.

ЖЕЛТЫЕ ЛИСТЬЯ

Капает дождик, все капает, капает,
Капает на полуголые ветки.
Падают листья, все падают, падают,
Листья на ветках и желты и редки.

Ветер осенний солидным хозяином
Гонит и с воем и с хохотом взашей
Сирот, непрошеных и неприкаянных,
Прочь со дворов вдоль по улице нашей.

Их проходящие топчут галошами,
Топчут подошвами в глине и в иле.
Люди забыли, как много хорошего
Им эти листья недавно дарили.

Новые листья – я знаю – завяжутся,
Почки набухнут, как в прошлые годы.
Так почему же мне многое кажется
Несправедливым в законах природы?

ВОН У ТОГО ОКНА

«Ты где мое сердце, дай мне ответ?»
«Вон у того окна!»
В груди моей пусто, сердца там нет,
В груди моей боль одна.

«Где вы, мечты мои, светлые, где?»
«Вон у того окна!»
За моим окном человек в беде,
Комната холодна.

«Где же вы, где вы, мои глаза?»
«Мы у того окна!»
В пустых глазницах моих слеза,
Горяча и солона.

«Стихи мои, где же вы? С вами беда,
В чьем вы томитесь плену?
Строчки мои, вы летите куда?»
«Летим мы к тому окну!»

«Где, мысли мои, вы ночью и днем?»
«Мы у того окна!»
«А кто обитает за тем окном?»
«Двое: муж да жена».

Он да она, а я здесь при чем?
Была мне знакома она...
Я, бывало, разбуженный первым лучом,
Глядел из того окна.

ЦАДИНСКОЕ КЛАДБИЩЕ

Цадинское кладбище...
В саванах белых,
Соседи, лежите вы, скрытые тьмой.
Вернулся домой я из дальних пределов,
Вы близко, но вам не вернуться домой.

В ауле осталось друзей маловато,
В ауле моем поредела родня..
Племянница – девочка старшего брата,
Сегодня и ты не встречала меня.

Что стало с тобой – беззаботной, веселой?
Года над тобою текут как вода.
Вчера твои сверстницы кончили школу,
А ты пятиклассницей будешь всегда.

И мне показалось нелепым и странным,
Что в этом краю, где вокруг никого,
Зурна моего земляка Бияслана
Послышалась вдруг у могилы его.

И бубен дружка его Абусамата
Послышался вновь, как в далекие дни,
И мне показалось опять, как когда-то,
На свадьбе соседа гуляют они.

Нет... Здесь обитатели не из шумливых,
Кого ни зови, не ответят на зов...
Цадинское кладбище – край молчаливых,
Последняя сакля моих земляков.

Растешь ты, свои расширяешь границы,
Теснее надгробьям твоим что ни год.
Я знаю, в пределах твоих поселиться
Мне тоже когда-нибудь время придет.

Сходиться, куда б ни вели нас дороги,
В конечном итоге нам здесь суждено.
Но здесь из цадинцев не вижу я многих,
Хоть знаю, что нет их на свете давно.

Солдат молодых и седых ветеранов
Не дома настигла кромешная тьма.
Где ты похоронен, Исхак Биясланов.
Где ты, мой товарищ, Гаджи-Магома?

Где вы, дорогие погибшие братья?
Я знаю, не встретиться нам никогда.
Но ваших могил не могу отыскать я
На кладбище в нашем ауле Цада.

На поле далеком сердца вам пробило,
На поле далеком вам руки свело...
Цадинское кладбище, как ты могилы,
Могилы свои далеко занесло!

И нынче в краях, и холодных, и жарких,
Где солнце печет и метели метут,
С любовью к могилам твоим не аварки
Приносят цветы и на землю кладут.

КИНЖАЛ

Со стены я снимаю старинный кинжал
И сжимаю в руке неумело...
Я ни разу на пояс тебя не цеплял,
Чтобы мчаться на бранное дело.

Я, быть может, порой твой тревожу покой,
Пыль со стали стирая холстиной.
Что ж до крови, то крови не то что людской, –
Ты ни птичьей не знал, ни звериной.

Ты висишь как безделка, а я до сих пор,
Слыша тихий, но явственный голос,
То на палец попробую, как ты остер,
То попробую, режешь ли волос.

Жизнь дала мне оружье. Оружье мое
Мир несет и с тобою не схоже,
Почему же я глажу твое острие,
Сталь точу, вынимая из ножен?

Почему же тебя берегу и берег
Я, отпетый добряк-стихотворец?..
Почему?..
Мне ответил кинжал, если б мог:
«Потому, что ты все-таки горец!»

МНЕ В ДОРОГУ ПОРА

Дорогая моя, мне в дорогу пора,
Я с собою добра не беру.
Оставляю весенние эти ветра,
Щебетание птиц поутру.

Оставляю тебе и сиянье луны,
И цветы в тляротинском лесу,
И далекую песню каспийской волны,
И спешащую к морю Койсу,

И нагорья, где жмется к утесу утес,
Со следами от гроз и дождей, –
Дорогими, как след недосыпа и слез
На любимых щеках матерей.

Не возьму я с собою сулакской струи.
В тех краях не смогу я сберечь
Ни лучей, согревающих плечи твои,
Ни травы, достигающей плеч.

Ничего не возьму, что мое искони,
То, к чему я душою прирос, –
Горных тропок, закрученных, словно ремни,
Сладко пахнущих сеном в покос.

Я тебе оставляю и дождь и жару,
Журавлей, небосвод голубой...
Я и так очень много с собою беру:
Я любовь забираю с собой.

СЛЕЗИНКА

Памяти Бетала Куашева

Ты ли, слезинка, поможешь мне в горе?
Ты ли блеснешь и рассеешь беду?
Горца, меня, для чего ты позоришь,
Что ты блестишь у людей на виду?

Тот, чьи глаза мы сегодня закрыли,
Видел и горе, и холод, и зной,
Но никогда его очи в бессилье
Не застилало твоей пеленой.

Тихо в ответ мне шепнула слезинка:
«Если стыдишься, себя ты не мучь.
Людям скажи, что блеснула дождинка,
Малая капля, упавшая с туч».

* * *

Всего я боюсь,
Я боюсь, что, быть может,
Тебя не смогу оградить от обид,
Что, может, знакомый иль просто прохожий
Не то тебе скажет, не так поглядит.

Боюсь я, что ветер, ворвавшись незвано,
Порвет между нами некрепкую нить,
Что счастье окажется наше стеклянным, –
Стекло чем крупнее, тем легче разбить.

Боюсь я, что море заботы и горя
Тебя захлестнет и возьмет в оборот,
И в волны соленого этого моря,
Боюсь я, слезинка твоя упадет.

МОЙ ДАГЕСТАН

Когда я, объездивший множество стран,
Усталый, с дороги домой воротился,
Склонясь надо мною, спросил Дагестан:
«Не край ли далекий тебе полюбился?»

На гору взошел я и с той высоты,
Всей грудью вздохнув, Дагестану ответил:
«Немало краев повидал я, но ты
По-прежнему самый любимый на свете.

Я, может, в любви тебе редко клянусь,
Не ново любить, но и клясться не ново,
Я молча люблю, потому что боюсь:
Поблекнет стократ повторенное слово.

И если тебе всякий сын этих мест,
Крича, как глашатай, в любви будет клясться,
То каменным скалам твоим надоест
И слушать, и эхом вдали отзываться.

Когда утопал ты в слезах и крови,
Твои сыновья, говорившие мало,
Шли на смерть, и клятвой в сыновней любви
Звучала жестокая песня кинжала.

И после, когда затихали бои,
Тебе, Дагестан мой, в любви настоящей
Клялись молчаливые дети твои
Стучащей киркой и косою звенящей.

Веками учил ты и всех и меня
Трудиться и жить не шумливо, но смело,
Учил ты, что слово дороже коня,
А горцы коней не седлают без дела.

И все же, вернувшись к тебе из чужих,
Далеких столиц, и болтливых и лживых,
Мне трудно молчать, слыша голос твоих
Поющих потоков и гор горделивых».

ЗЕРКАЛО

Скажи, зачем и ты меня так зло
Обманываешь, лживое стекло?

Моим друзьям поверило ты или
Моим стихам о ранней седине,
Но в снежный день друзья мои шутили,
А я писал, когда взгрустнулось мне.

Не смейся над моею головою,
На ней, ей-богу, нету седины,
Нет прядей, схожих с вялою травою,
Под камнем пролежавшею с весны.

ИЗ БОЛГАРСКОЙ ТЕТРАДИ

1. ДО НЕБА ДОСТАЮ РУКОЙ ЗЕМНОЮ...

Кипенье рек, обрывистые тропы,
Клубящееся марево тумана.
Крутые возвышаются Родопы,
Как будто бы нагорья Дагестана.

До неба достаю рукой земною
И вдаль смотрю с высокого привала,
Где башлыком кавказским предо мною
К плечу вершины облако припало.

Я вижу, как, стремительней косули,
Марица мчится весело и гордо.
Несется с гор вот так же не Койсу ли,
Ущельям прополаскивая горло?

С аулом Кубачи не разминулись
Мои дороги тут не потому ли,
Что в Тырново над ярусами улиц
Дома гнездятся, словно в том ауле.

Наверное, по той простой причине,
Что память сердца верного ревнива,
Мне в Казанлыкской видится долине
Кумыкская зеленая равнина.

А с чем же мне сравнить глаза болгарок?
Смотрю я в них завороженным взглядом.
Глаза их – звезды,
чей удел так ярок,
А взгляд мой – спутник,
движущийся рядом.

2. БОЛГАРИЯ, ВОЙДИ В МОЙ СТИХ...

Болгария,
как в дом кавказца гость,
Войди в мой стих, не зная листопада.
Войди, как солнце входит в гроздь
Зреющего винограда.

Болгария,
войди в мой стих, войди,
Как в сердце входит то, что сердцу мило.
Войди, как входят теплые дожди
В распаханные земли мира.

Войди, Болгария, войди в мой стих,
Как входит пароход неторопливо
В полукольцо объятий голубых
Приветливого залива.

Войди, Болгария, войди в мой стих,
Как входит пламя в горские камины,
Как входят в кипень облаков седых
Заснеженные вершины.

Болгария,
войди в мой стих, войди,
Он камню драгоценному оправа,
Располагайся у меня в груди,
Дружественная держава.

3. РОЗА БОЛГАРСКАЯ

Роза болгарская красного цвета,
В герб твоей родины молодой
Тебя,
если б право имел я на это,
Вписал по соседству бы с красной звездой.

Роза болгарская красного цвета,
Собою ты все затмеваешь цветы.
Тебя,
если б право имел я на это,
Сделал бы орденом Красоты.

4. СОФИЯ, Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!

В вечерний час с вершины Витоши
Я на Софию бросил взор.
Огнем горячим чувств возвышенных
В моей груди горит костер.

И словно свадебное вижу я
Сиянье окон вдалеке.
На тамаду похожа Витоша,
Луна как рог в ее руке.

Деревья мокрыми ладошами
Спокойно ловят звездный свет.
Со мною рядом друг хороший мой –
Родной Болгарии поэт.

Он говорит, прервав молчание:
«София – город дорогой.
С ней радостями и печалями
Я связан больше, чем другой.

Рожденный под ее каштанами,
Я здесь влюблялся и дружил.
Был связан кровно с партизанами,
Друзей погибших хоронил.

И за сентябрьской дымкой снова я
Как будто вижу их – живых,
Там, где шумят леса сосновые,
И на софийских мостовых.

Безмолвно с ними я беседую.
О наших днях заходит речь.
И я клянусь самой победою
Свободу родины беречь».

Поэта слушая болгарского,
С ним рядом в вышине стою,
И собственной души богатство я
Воспоминаньям отдаю.

Родился в маленьком ауле я,
В других девчонок был влюблен
И земляков, сраженных пулями,
Запомнил тысячи имен.

И с другом, обнявшись на Витоше,
Любую долю разделю.
Готовность эту строчкой выражу:
«София, я тебя люблю!»

5. БОЛЬШАЯ СТРАНА

Болгария невелика,
Но гостю, встреченному с ласкою,
И в целый год наверняка
Не обойти страну болгарскую.

В какую дверь ни захожу,
Хоть с домом дом не схож обличием,
Но в каждом – друга нахожу
И дорожу его обычаем.

Уйдешь – обидится кунак,
А я кавказец как-никак!

И, словно в доме земляка,
Готов сидеть до бесконечности.
Болгария невелика,
Но нет границ ее сердечности.

И помнит каждого она
Солдата, за нее погибшего.
На памятниках имена
Читаю с головой поникшею.

Вознесены под облака
Редуты шипкинской баталии.
Болгария невелика,
Но мне не обойти Болгарии.

Рукою трогаю грозу,
И облака такие близкие.
Долина роз лежит внизу
И виноградники фракийские.

Дунай и Янтра – хороши,
Марица вся полна напевности.
Открыта для моей души
Земля бескрайней задушевности.

Мне полюбилась на века
Красавица балканоликая,
И хоть она невелика,
Но все равно – страна великая!

На главную страницу

ПЕРВОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

В тот год, когда,
мечтая стать джигитом,
Еще не мог я оседлать коня
И на черкеске,
бабушкою сшитой,
Еще ни разу не носил ремня,

Однажды ночью, с чувством незнакомым
Проснувшись над грядою облаков,
Я написал в тиши родного дома
Две строчки по двенадцати слогов.

Настало утро.
И когда задачу
Решили в классе все ученики,
Листок бумаги под тетрадкой пряча,
Я к тем строкам прибавил две строки.

Но оттого, что мог заметить это
Учитель, презирающий обман,
Я чувствовал себя, как без билета
Сидящий в кинозале мальчуган.

Не торопясь ползли уроки,
будто
Ползла арба на горный перевал,
Но вот она, желанная минута, –
Звонок последний в школе прозвучал.

Класс опустел.
Тропинками аула
Мои друзья шагали по домам,
А я, задвинув двери ножкой стула,
Вернулся к незаконченным стихам.

Шестнадцать строчек написал я вскоре,
Затем исправил старых три строки,
Но в тишине за дверью в коридоре
Вдруг сторожа послышались шаги.

Мне стало страшно,
отчего – не знаю,
Быть может, оттого, что строгий дед
Знал в песнях толк
и был непререкаем
Во всех делах его авторитет.

Но оказался страх совсем напрасен:
Хорошим человеком сторож был.
Махнув рукой,
он мне за партой в классе
До вечера остаться разрешил.

И лишь потом,
удобный выбрав случай,
Он моему отцу решил сказать,
Что я стихи пишу
и что получше
За мной отныне надо наблюдать.

О первое мое стихотворенье!
Негаданно-нежданно ты пришло
И первые на свете треволненья
Мальчишескому сердцу принесло...

Весенней лаской улицы согреты,
Я радостный хожу среди друзей:
Ведь в первомайский номер стенгазеты
Я дал стихи за подписью своей.

Пораньше спать улегся,
а назавтра
Пылают стяги, будто бы костры,
И на стене висит, размером с «Правду»,
Печатный орган школьной детворы.

Вокруг гурьба читателей толпится,
Ведет веселый, шумный разговор.
И кто-то говорит,
что у цадинцев
Поэтом больше стало с этих пор.

Потом в колонну строились все дети.
И, задержавшись в здании на миг,
Я подбежал к висевшей стенгазете
И чуть не поднял от обиды крик.

Кто право дал без ведома поэта
Его стихи жестоко сокращать?!
Со всей, конечно, строгостью за это
Редактор главный будет отвечать!

Я бросился к директору и, плача,
Ему обиду высказал свою.
И, улыбаясь, он рукой горячей
Погладил нежно голову мою.

А вечером, на сцену клуба выйдя,
Я, сверстниками встреченный тепло,
Прочел стихи в несокращенном виде
Притихшей редколлегии назло.

А может, был не прав я
и ребята
Ко мне лишь были чересчур добры?
Легли на годы отсветы заката,
Но каждый раз до нынешней поры

Стремлюсь, друзья, в минуты вдохновенья
Отдать строке в полуночной тиши
Мне памятное первое волненье
И мужество окрепнувшей души.

ТОСТ

Друзья мои, за что мы пить решили,
За что мы первый тост провозгласим?
За солнце. Мы, ей-богу, не грешили,
Своих любимых сравнивая с ним.

Пьем за цветы и за пернатых тоже.
Мне кажется, когда мы влюблены,
То все на них немножечко похожи...
За птиц, конечно, выпить мы должны.

За журавлей, они вдогонку зною
Отсюда улетают каждый год.
Пусть все они вернутся к нам весною,
И пусть удачен будет их полет.

Я тост провозглашаю в равной мере
За всех и певчих и непевчих птиц.
Гусь – не певец, но не его ли перья
Касались звонких пушкинских страниц!

Пью за оленя с гордыми рогами,
Стоящего над каменной скалой,
За то, чтобы, расплющившись о камень,
Упала пуля, пущенная мной.

Я пью за тополь, молодой и тонкий,
В прозрачных капельках дождей и рос,
Чтоб он вперегонки с моим ребенком,
Не зная бурь и суховеев, рос.

Пью за друзей и преданных и честных,
За всех, чья дружба свята и сильна.
За всех за нас и тех, чьи имена
Ни вам, ни мне покуда неизвестны.

За девочку! Я жил с ней по соседству,
Играл, за косы дергал на бегу.
Я эту девочку не видел с детства,
А не мечтать о встрече не могу.

Я пью за молодость и за седины,
За терпеливых женщин наших гор,
Которых многие у нас мужчины
Ценить не научились до сих пор.

Я пью, друзья, за тех, кто был солдатом,
Кто наше счастье отстоял в огне,
Я пью за моего родного брата,
Пропавшего без вести на войне.

За то, чтоб не исчез из жизни след
Друзей, которых с нами больше нет.
За то, чтоб ты, живущий, не забыл
Ни их имен, ни их святых могил.

Я пью за то, чтобы на белом свете
Опять до неба пламя не взвилось.
Я пью, друзья, за то, чтоб нашим детям
Пить за друзей погибших не пришлось.

За то, чтоб в мире было вдоволь хлеба,
Чтоб жили все и в дружбе и в тепле.
Всем людям хватит места на земле,
Как волнам моря и как звездам неба.

Я пью за то, чтоб не из века в век,
За то, чтоб мир был лучше год от году,
За то, чтоб не был малым человек,
Принадлежащий к малому народу.

За то, чтоб люди с гордостью похвальной.
Каков бы ни был их язык и цвет,
Могли писать свою национальность
На бланках виз и на листках анкет.

И пусть вражда народам глаз не застит,
Пусть ложь не затуманит честных глаз.
Короче говоря, я пью за счастье,
Провозглашаю, люди, тост за вас!

СТИХИ О ВРЕМЕНИ

1

Летит по бездорожью, по дороге,
Минуя рубежи веков и стран,
Скакун неукротимый, быстроногий,
И нет на нем узды и нет стремян.

Ему, как дорогому гостю: «Здравствуй», –
Мы говорим с улыбкой на губах,
Себя вопросом мучая не часто:
«Он или мы, кто у кого в гостях?»

Летит скакун, под ним земля трясется,
Вокруг роняет пену конь шальной.
И белый след от пены остается –
Его мы называем сединой.

Летит пустыней он, дорогой людной,
Он сбрасывает всадника и кладь.
Он скачет прочь – за ним угнаться трудно,
Навстречу скачет – не легко поймать.

Мой друг, нельзя нам жить неторопливо,
Свободных дней у нас в запасе нет...
Летит скакун! Схвати его за гриву,
Вскочи ему, упрямцу, на хребет.

2

Годы детства мои,
как я вас не ценил;
Я мечтал, чтоб вы были короче.
Годы детства мои,
как я вас торопил;
Я спешил, вы спешили не очень.

Время, взяв меня за руку, в юность ввело.
И тогда лишь, начав торопиться,
Закрутило, пошло. И теперь, как назло,
Надо мной пролетает, как птица.

Сколько прожито мной?
Тридцать дней? Тридцать лет?
Или тридцать часов? Я не знаю.
Время, стой! Для чего ты торопишь рассвет
И свидания час обрываешь?

До чего ж твой характер на мой не похож!
«Не спеши!» – заклинаю тебя я.
Я когда-то тебя не ценил ни на грош,
Дни свои, как полушки, швыряя.

Ты спешишь. На деревьях желтеет листва,
Хлещут ливни, мутнеют потоки.
И неделю смололи твои жернова:
Я неделю писал эти строки.

Слушай, чертова мельница, короток путь,
Что дано совершить человеку,
Поломать тебя, ось твою, что ли, погнуть,
Перекрыть бесноватую реку?

Не прощая бесцельно прожитого дня,
Ось вращается, время несется, звеня,
С каждым днем все быстрее, быстрее...
Ход часов мы мечтаем замедлить, старея,
Дети время торопят, его не ценя.

3

Сначала время благосклонно к нам
И вместе с молодостью в изобилье
Рукам дарует силу, свет – глазам,
Уму дает мечту и сердцу – крылья.

Оно нам зажигает свет зари,
В весеннем небе зажигает звезды
II каждому из нас твердит:
«Твори!
Дерзай, лети, ты для полета создан!»

И мы творим, летим, но время вдруг
То, что дало, казалось, безвозвратно,
Как скаредный и вероломный друг,
Все начинает брать у нас обратно.

Все отнимает время, как назло,
Все, чем горды мы были, – силу, память.
Берет у нас кинжал, берет седло
И гасит звездный свет перед глазами.

И мы детьми становимся опять,
Лишенные всего того, что было,
И ничего не можем удержать
Мы пальцами, теряющими силу.

Любимая, поток бегущих дней
Все заберет, и спорить с ним напрасно.
Ему не тронуть лишь любви моей:
Ни сам я, ни года над ней не властны.

4

Сегодня поздно я пришел домой,
Все отдыхает, все давно умолкло:
И лампочка, и стол рабочий мой,
И мудрые тома на книжных полках.

Лишь в тишине, пронизывая мрак,
Пульсирует чуть слышное «тик-так».
«Тик-так, тик-так» – мелодия проста,
По жизни с ней уносится частица.
«Тик-так» – и перевернута страница
Той книги, что не очень уж толста.

Не спит, не спит суровый счетовод,
Пусть даже сон давно царит над всеми.
«Тик-так, тик-так» – неспешен этот ход!
«Тик-так» – как быстро пролетает время!

Часы идут,
и тикают, и бьют...
Что сделал ты, прислушиваясь к бою?
Или пришлось вести им счет минут,
Бессмысленно растраченных тобою?!

* * *

Все, что в нас хорошего бывает,
Молодостью люди называют.
Пыл души, непримиримость в спорах,
Говорят, пройдут, и очень скоро.
Говорят, когда я старше буду,
Я горячность юности забуду,
От тревог и от дорог устану,
Говорят, я равнодушным стану.
Сделаюсь спокойным и солидным,
Безразличным к славе и к обидам,
Буду звать гостей на чашку чая,
От друзей врагов не отличая...
Если правда может так случиться –
Лучше мне сегодня ж оступиться,
Лучше мне такого не дождаться –
Нынче ж в пропасть со скалы сорвался!

АПРЕЛЬ

Летят, курлыча, журавли,
Спешат – не опоздать бы, –
У Небосвода и Земли
Апрель – начало свадьбы.

Друзья, поздравим Небосвод
Мы с выбором удачным.
Альпийский луг цветы несет
В подарок новобрачным.

В их честь хозяйки под капель
Большие ставят бочки.
В их честь, – да славится апрель, –
В лесу стреляют почки!

А птицы песни им поют
На все лады и трели
И гнезда маленькие вьют:
В апреле, как в апреле!

От умиленья горный снег,
Как старец, прослезился
И сразу в десять звонких рек
На склонах превратился.

Жених с невестой между тем
Сошлись на гребне дальнем.
И солнце кажется нам всем
Кольцом их обручальным.

Летят, курлыча, журавли,
Спешат – не опоздать бы, –
У Небосвода и Земли
Апрель – начало свадьбы!

ЗИМА

В Москве клубится нынче снег,
Пришла пора белеть порошам.
Машины замедляют бег,
И ветер бьет в лицо прохожим.

Любя мороз, как москвичи,
С тревогой думаю невольной:
Хватает дров ли для печи
В горах учительнице школьной?

Еще я думаю про то:
Тепло ль в больнице Касумкента?
И есть ли зимнее пальто
В Москве у каждого студента?

Я взгляд бросаю из окна
Сквозь набегающие дали,
И на лице у чабана
Я вижу тень его печали.

Быть может, выбившись из сил,
Он под седыми небесами
На палку голову склонил
С заиндевелыми усами.

Ужель и там, у горных рек,
Трава засыпана снегами
И овцы разгребают снег
Кровоточащими губами?

Ужели нынче в январе
Тур не берет в горах подъемы
И бредит, гордый, на заре
О маленьком клочке соломы?

Но коль в трех метрах от жилья
Он свесит голову понуро,
Аварец не возьмет ружья,
А сено вынесет для тура.

Ужели там, где облака
Бредут дорогою небесной,
В безмолвье горная река
Висит, застывшая над бездной?

Я был актером.
Мне ль не знать,
Что, несмотря на пламя танцев,
Не сладко пьесы итальянцев
В холодном здании играть.

Сейчас, быть может, среди гор
Идет комедия Гольдони
И перед выходом актер
От стужи дует на ладони.

Я взгляд бросаю из окна.
Зима, но за ее погодой
Мне вся Абхазия видна
С ее изнеженной природой.

Ужель, не страшный для берез,
Опять придя в ее районы,
Погубит северный мороз
Неосторожные лимоны?

Как тяжело наряд сейчас
Нести бойцу погранотряда.
Моя душа тепла запас
Ему отдать сегодня рада.

Своим теплом желаю я
С друзьями честно поделиться.
Прошу вас взять его, друзья,
Оно вам может пригодиться.

НАСЛЕДСТВО

В домах горожане уснули,
Погасли огни в горсаду,
Читая названия улиц,
Я городом сонным иду.

Я имя «Махач Дахадаев»
Прочел на углу за стеной,
И вздыбилась лошадь гнедая –
Стальной военком предо мной.

В атаку за город он скачет,
И город, который не сдал,
Овеянный славой Махача,
Не городом – крепостью стал.

...Буйнакская в блеске последних
Еще не погасших огней.
Кумык двадцативосьмилетний,
Я вижу, проходит по ней.

Воспетый в сказанье и песне,
Услышанный мной в тишине,
Идет мой герой и ровесник
(Уже двадцать восемь и мне).

И встретил я имя Оскара,
Пройдя по Буйнакской квартал:
В те годы его комиссаром
В республику Киров послал.

Оскар с Улубием в предместья
Врывались под гром канонад...
Друзья, и теперь они вместе:
Их улицы рядом лежат.

Так что ж это: улиц названья
И стены да камень кругом?
Иль снова в ночи заседанье
Созвал Дагестанский ревком?

И снова работа, работа,
И темень – не видно ни зги,
И снова из-за поворота
Нацелились в спину враги.

Тьма ночи редеет и тает,
Роса оседает в саду,
Названия улиц читая,
Как будто бы книгу листая,
По городу молча иду.

Вокруг тишина:
ни прохожих,
Ни дальних гудков с кораблей.
Спит город родной мой, похожий
На песню о славе своей.

У КУБАЧИНЦЕВ

У кубачинцев нынешней весною
Я наблюдал, как тонко и хитро
Вплетает мастер кружево резное
В черненое литое серебро.

Стекло очков вооружает зренье,
Нетороплива чуткая рука.
В глазах – любовь,
а в сердце – вдохновенье,
Крылатое, как в небе облака.

Придя к нему, вы увидали б сами,
Что мастер верен до конца себе.
Спины не разгибает он часами,
Чтоб новый знак родиться мог в резьбе.

А если ошибется ненароком
И знак резцом неверный нанесет,
То загрустит в молчании глубоком
И всю работу сызнова начнет.

И, славы кубачинцев не нарушив,
Он вновь блеснет высоким мастерством,
Которое волнует наши души
И кажется порою волшебством.

Чтоб дольше жить могло стихотворенье,
Учусь, друзья,
то весел, то суров,
Иметь я кубачинское терпенье,
Взыскательность аульских мастеров.

ПОЭЗИЯ

Бывает работа, после работы – отдых,
Бывает поход и привал на десять минут.
Ты для меня и поход, и привал во время похода,
Ты для меня и отдых, и каторжный труд.

Песней была колыбельной, дремала в моем изголовье,
Была ты мечтою о подвиге и о весне.
Ты для меня родилась вместе с моей любовью,
Но вместе со мною любовь родилась во мне.

Был я мальчишкою, матерью ты мне казалась,
Любимой мне кажешься нынче, а стану седым –
Дочерью будешь беречь мою старость,
Сгину – ты памятью станешь над прахом моим.

Порою ты кажешься мне неприступной горою,
Порой ты мне кажешься птицей, послушной, ручною,
Ты – крылья в полете моем, ты – оружье в борьбе,
Все для меня ты, поэзия, кроме покоя.
Хорошо ли, не знаю, но верно служу я тебе!

Где же кончается труд и начинается отдых?
Где же поход, где привал на десять минут?..
Ты для меня и поход, и привал во время похода,
Ты для меня и мой отдых, и каторжный труд.

ГОРНЫЕ ОРЛЫ

Жаворонки в небе зазвенели,
А в саду, что зелен и ветвист,
На заре опять выводит трели
Соловей – заслуженный артист.

Над дверною балкой, где прибита
Старая подкова, как всегда
Две касатки юных деловито
Заняты строительством гнезда.

А голубки утренней порою
Так своей сияют белизной,
Словно это школьники гурьбою
Собрались на вечер выпускной.

Полон край мой силы и величья,
Полон птиц, чьи песни веселы.
И парят над ним, как боги птичьи,
Много раз воспетые орлы.

Для того чтоб в небе их видали
На посту и в грозовые дни,
Скалы неприступные избрали
Грозным местожительством они.

То один поднимется и гордо
Рассекает крыльями туман,
То, как по тревоге, вся когорта
В голубой взмывает океан.

Над землей плывут они высоко,
Будто стражи зоркие ее,
И, услышав их гортанный клекот,
Прочь летит в испуге воронье.

И готов, как в детстве, я часами
Там, где выси гор всегда белы,
Наблюдать влюбленными глазами,
Как парят могучие орлы.

То стоят в дозоре над горами,
То в степные двинутся края...
Самых смелых горными орлами
Называет родина моя.

У ОЧАГА

Дверцы печки растворены, угли раздуты,
И кирпич закопчен, и огонь тускловат.
Но гляжу я на пламя, и кажется, будто
Это вовсе не угли, а звезды горят.

Звезды детства горят, звезды неба родного.
Я сижу у огня, и мерещится мне,
Будто сказка отца вдруг послышалась снова,
Песня матери снова звенит в тишине.

Полночь. Гаснет огонь. Затворяю я дверцу –
Нет ни дыма, ни пламени, нет ничего.
Что ж осталось? Тепло, подступившее к сердцу,
Песня матери, сказка отца моего.

ПТИЦЫ

Мустаю Кариму

Всякий раз, когда в лес я входил среди дня,
Голосами звеня, вы встречали меня.
На рассвете будило меня «чиу-чи»,
«Чиу-чи», – раздавалось в бессонной ночи...
Но спросить вас, пичуги, хочу я давно:
«Чиу-чи, чиу-чи» – что же значит оно?
Может, так вы друг другу клянетесь в любви,
Колыбельные песни поете свои
Или праздничный гимн ваш звучит в тишине?
Птицы, милые птицы, поведайте мне.
«Чиу-чи, чиу-чи», – зашумели ключи,
Горячи, заливают всю землю лучи.
В белой пене цветов плещет море садов.
«Чиу-чи, чиу-чи» – сочетание слов?
«Чиу-чи» – не могу я значенья понять.
«Чиу-чи» – но не в силах волненья унять.
Птицы, милые птицы, бывало не раз,
Что от критиков мне попадало за вас,
Я услышал немало придирчивых слов,
Что в стихах моих много и птиц и цветов.
Только как же из песен вдруг выгнать мне вас,
Если птицами полон цветущий Кавказ,
Если все утолки моей мирной страны
Щедрым щебетом птичьим до края полны!
Пусть поют мои птицы в тенистой листве
На далеком Урале и в милой Москве,
Пусть всегда на заре, среди дня и в ночи
Мир зеленый звучит: «Чиу-чи, чиу-чи».

ТЫ ЛЕТА ЖДЕШЬ, ДОРОГАЯ МОЯ!

Весь в белом, на белом коне без поводьев
Мороз прискакал – и сейчас же за дело!
Скакун его белый все взвихрил, все поднял,
Обрызгал все улицы пеною белой.

Я слышал свистящую скачку метели.
Я видел, в снегу утопает столица,
Но мысли к тебе, дорогая, летели,
Как в жаркие страны озябшие птицы.

Я знаю, тоскуешь опять обо мне ты
И в зимние ночи не спишь до рассвета.
Сидишь у огня, вспоминаешь приметы:
Чем злее метели, тем ближе до лета.

А летом, в июле, окончив ученье,
Приедет твой сын на побывку в селенье.
Ты слышишь мой голос на вьюге тревожной,
Метель тебе кажется пылью дорожной.

Но я далеко от тебя, далеко я.
Меж нами хребты в одеянье мохнатом.
Что мне написать, чтоб тебя успокоить,
Как надо мне жить, чтоб спокойной была ты?

Я знаю, птенцы улетают в полет
И старая птица в гнезде не живет,
А следом летит за далекие кряжи,
Она уж слаба, а птенцы ее ловки,
Она не прибавит им сил, но укажет,
Где надо подняться, где сесть для ночевки.

Нет крыльев у мамы, но сердце крылато,
Так как же мне жить, чтоб спокойной была ты?
Тебя успокою ли тем, что порою
Я, правды придерживаясь не строго,
Свои от тебя огорчения скрою
И радости преувеличу немного?

Кружатся снежинки, и лето не скоро.
И горный аул наш далек от столицы,
И в эту морозную вьюжную пору
У нас в общежитье мне тоже не спится...

...Ты все мне дала: ты в далеком селенье
Меня родила и в тряпье пеленала,
Вставала у люльки моей на колени,
Жалела, кормила, собой укрывала.

И тело мое, что сколочено крепко,
И мир, что вокруг бесконечен и ярок,
И сердце, которому больно нередко, –
Ты все вместе с жизнью дала мне в подарок.

Так чем отплачу я тебе, дорогая,
Какими стихами, какою работой?
Мне хочется быть, а смогу ли, не знаю,
Достойным тревоги твоей и заботы.

Спасибо, спасибо за то, что когда-то
У люльки моей не спала до рассвета,
Спасибо за то, что опять у огня ты
Не спишь и считаешь недели до лета.

И лето настанет, куда ж ему деться?
Приеду я, черный от пыли и зноя,
Себе возвращу я до осени детство,
Покой для тебя привезу я с собою.

СТУДЕНТЫ

Я с ребятами встречи жажду,
Загрустил по студентам я.
Вместе все и отдельно каждый
Предо мною встают друзья.

Что мне надо?
Отвечу вкратце:
Пусть, как прежде, звенит звонок,
Чтобы снова нам вместе собраться
Хоть на самый короткий срок.

Даже пусть без стихов по кругу,
Без экзаменной кутерьмы.
Только в лица взглянуть друг другу,
И на то б согласились мы.

Были общими наши планы,
Общей радость была и беда,
И сердца наши и чемоданы
Без замков оставались всегда.

В мире было студентов немало,
Но, пожалуй, с древнейших дней
Курса лучшего не бывало,
Не бывало ребят дружней!

Пусть один был ленив немного,
А иной болтливей других,
Но к последнему курсу, ей-богу,
Удалось нам исправить их.

Был один из нас скуповатым,
Но и он не принес нам зла.
Ну а в целом какие ребята,
И какие были девчата,
И какою пора была!

Я по ней стосковался смертельно,
Загрустил по ребятам я.
Вместе все и каждый отдельно
Предо мною встают друзья.

СТУДЕНЧЕСКАЯ ЗАРПЛАТА

Мы цифрами не утруждали память
И не копили денег про запас.
Порой сберкассой мы бывали сами
Для тех, кто мог ссудить десяткой нас.

Как ты светла, студенческая бедность,
Обед в столовке и веселый пир,
Когда без удержанья за бездетность
Стипендию нам выдавал кассир.

Ее мы с нетерпеньем ожидали,
По пальцам мы высчитывали срок,
И в общежитье кто-нибудь едва ли
Нас в выплатные дни застать бы мог.

Наперебой стихи читая, споря,
Мы возвращались в институтский сад
В тот час, когда и по колено море,
И все равно – ты беден иль богат.

Как ни скромна стипендия, а все же
Мы были завсегдатаи премьер,
Хотя в последний ярус, а не в ложи
Ходили, на студенческий манер.

На стадионе и зимой и летом,
Преодолев десятка два преград,
Увы, согласно купленным билетам,
Мы занимали свой последний ряд.

Но, даже всю стипендию растратив,
Не ныли мы, что плохи, мол, дела.
Мы пели.
О студенческой зарплате
У нас и песня сложена была.

Мы кончили учебу, вышли в люди,
Но помним прежнее житье-бытье,
И помним помощь родины, и будем
До гроба благодарны за нее!

НА СВИДАНЬЕ

Настежь дверь! Как угорелый
Он ворвался в общежитье,
Весь сияя,
будто сделал
Величайшее открытье.

Танцевать пошел вприсядку:
Разгадайте, мол, загадку.

«Друг, не мучай, сделай милость,
Расскажи нам, что случилось?»

И сказал он:
«У Арбата...
Час назад... Счастливый случай...
Познакомился, ребята,
Я с москвичкой самой лучшей!
В шесть пятнадцать я назначил
Ей свиданье на бульваре...»
И немедля бриться начал
Сумасшедший этот парень.

Принялись друзья за дело:
Взял утюг приятель в руки
И за пять минут умело
Жениху погладил брюки.

Кто-то взял его ботинки,
Дал им вдоволь гуталина:
На ботинках –
ни пылинки,
Оба
как из магазина.

Вот студент побрит на зависть.
И друзья,
вступая в споры,
Одевать его принялись,
Как артиста костюмеры.

Он примерил семь сорочек:
Выбор сделан был удачный.
«А теперь вложи платочек
Уголком в карман пиджачный!»

Киевлянин чернобровый,
Костюмеров возглавляя,
Быстро снял свой галстук новый,
Другу на вечер вручая.
Предложил узбек услугу:
Тюбетейку даст он другу.

Но решили тут в народе,
Что для данного этапа
Тюбетейка не подходит
И нужна студенту шляпа.

Два целковых на дорогу
Сколотили понемногу
И притом советы дали,
Как вести себя вначале:

Пусть студент не забывает
Опоздать минуты на три,
А затем пусть побывает
С ней в кино или в театре.

Вот окончились все сборы,
Прекратились шутки, споры,
И, вздохнув, сказал тревожно
Однокурсник самый скромный:
«Жаль, мой друг, что невозможно
Заменить твой нос огромный…»

Ах, зачем я так беспечно
Повторил вам эту фразу:
Вспомнив нос,
себя, конечно,
С головой я выдал сразу.

С НОВЫМ СЧАСТЬЕМ!

Новогодней полночью седою,
Стременем серебряным звеня,
Старый всадник с белой бородою
Слез в пути с крылатого коня.

Посмотрел на все моря и земли,
Улыбнулся тихо и светло.
В этот самый миг его преемник
Быстро сел в походное седло.

И когда в дали голубоватой
Всадники, как братья, обнялись,
Словно на вершине циферблата
Стрелки на двенадцати сошлись.

Отозвались тонкие бокалы,
И, прошедший тысячи дорог,
Старый год перешагнул устало
Молодой истории порог…

…Бой часов плывет под небосводом.
В окнах свет не гасят города.
«Дорогие люди, с Новым годом!
Будьте в жизни счастливы всегда!..»

Новый год пришел к нам, убеленный
Первым снегом, а не сединой.
Будет он сиять красой зеленой,
Бить о берег теплою волной.

Зашуршит багряною одеждой
Вдоль тропинок, речек и дорог,
Провожая с лаской и надеждой
Озорных мальчишек на урок.

Жизнь возвысит в чувствах благородных
И в судах (счастлив его удел!)
Сократит число бракоразводных
И других не к чести нашей дел.

Выдаст замуж девушек влюбленных
И, гордясь собою неспроста,
Имена детей новорожденных
Многим людям впишет в паспорта.

И, быть может, щедрый, яснолицый
(Ведь ему все подвиги под стать!),
Уроженцу Вешенской станицы
Он роман поможет дописать.

II опубликует повсеместно,
Искупая прежние грехи,
Авторов порою неизвестных,
Но зато хорошие стихи.

В честь его пришел я в гости к другу.
Никому сегодня не до сна.
В этот час торжественно по кругу
В доме горца ходит рог вина.

Виноделы так горды сегодня,
Будто только им благодаря
Отмечают праздник новогодний
Люди на исходе декабря.

Почта пробирается снегами,
Чтобы в срок, хоть тропы замело,
Нам вручить замерзшими руками
Телеграмм сердечное тепло.

Значит, стали старше мы немного.
Времени нельзя остановить
(Но прошу, друзья, вас, ради бога,
Женщинам о том не говорить)...

Будем же, товарищи, трудиться,
Засучив по локоть рукава,
Чтобы не пытались расходиться
С добрым делом мудрые слова.

Пенится вино в моем стакане.
Тот, кто выпил, пусть еще нальет.
Пьем за исполнение желаний,
Не боясь загадывать вперед.

* * *

Я это помню, как сегодня:
Мне – восемнадцать лет всего,
И я пишу ей писем сотни,
Чтоб не послать ни одного.

Я столько вкладывал старанья,
Терпенья, мужества и сил,
Боялся знаков препинанья
И непокорности чернил!

А вдруг она найдет ошибку?
Переживаний не поймет?
И чуть заметная улыбка
Скривит ее красивый рот?

Слова, отысканные ночью,
Гасил безбожно свет дневной,
Надписывал я адрес точный
И – рвал все строчки до одной.

Прошли года . Но мучит совесть
Меня, что ровно я дышу,
Что я живу, не беспокоясь,
Что письма без труда пишу,

Легко народу адресую –
И строчки мне не жгут ладонь,
Что на заре в клочки не рву я
И не бросаю их в огонь!

ПОСЛЕ ТОГО КАК ГОСТИ УШЛИ

Я вновь один в умолкнувшей квартире,
Ушли друзья и ты, мои лучший друг.
И стала комната казаться шире.
Вот круглый стол – и никого вокруг.

Уже рассветом воздух чуть подсвечен,
Уже огни погасли у крыльца,
И вновь я в памяти прошедший вечер
Перелистал с начала до конца.

Кто с кем сидел, за чье здоровье пили,
Какую песню спели лучше всех,
Как опоздавшему домой звонили,
Как после он вошел под общий смех.

Все видел, но не выдал никого я:
Ни тех, кто в рюмки подливал воды,
Ни тех, кто, в стопках уровень удвоя,
Пил, не дождавшись знака тамады.

Кто весел был, кто грустен – все я помню…
Друзья мои, семья моя, родня,
Как вместе с вами было хорошо мне,
Как рано вы покинули меня!

В родном краю, где облака и горы,
Пусть не бродил я ни с одним из вас,
Пусть были средь гостей друзья, которым
Пожал я нынче руку в первый раз.

Мне кажется, рожден я вашим братом,
И вместе обошли мы полземли.
Какие вы хорошие ребята,
Как жалко, что так рано вы ушли,
Что тишина, что никого вокруг,
Что нет тебя, мой самый лучший друг!

Далее

На главную страницу

 
Международный общественный фонд Расула Гамзатова.
367000, РД, г.Махачкала, ул. Коркмасова 24.
Все права зашищены © 2013
Разработка сайта Stylemax